Глава 1. «Владыкино»

Петр еще раз вдохнул и выдохнул, вдохнул воздух общего движения и выдохнул легкий налет паники, которую он каждый раз чувствовал при переходе на другую ветку Московского метрополитена. Уже почти год он в центре своей многострадальной родины и уже привык к постоянной давке, как и к тому, что личного пространства здесь нет и быть не может. Потому что Москва резиновая, как использованный презерватив или неиспользованный, это уже кому как нравится. Отсутствие личного пространства его не пугало, даже наоборот, чувствуя рядом чье-то плечо или руку, или сумку, или еще что, ему становилось легче, он кожей ощущал, что он не один, он всегда ощущал кожей, потому что глазам он перестал доверять, глаза могут обмануть, а кожа никогда. Одиночество он ненавидел, людей тоже,но их тела любил, потому что они были живые и теплые, теплые... да. Он любил давку: чем больше давки, тем больше жизни. Паника накатывалась на него своими невидимыми щупальцами, когда он ощущал, что он под землей, намного метров под землей, как будто в другом, потустороннем мире, и дыхание Аида не давало ему покоя. Он чувствовал его в этих железных, молниеносно быстрых, длинных, как твари пресмыкающиеся, поездах, гранитных и кафельных плитах, которыми обложены бесконечные тоннели. И этот ужасный свистящий звук – просто невыносимо. Уши резало, и что-то взрывалось в мозгу, разлетаясь на мелкие осколки, ранящие больно и навсегда. А живые люди, давящие его со всех сторон, лечили его, возвращали к жизни – он опять собирался, и каждый раз по-новому. Каждый раз, выходя из метро, он ощущал себя собранным заново из обломков других людей, и каждый раз точка сборки была в новом месте. Гул электрички становился все сильнее и сильнее, еще секунда, и его разорвет, но каждый раз не хватало именно секунды, чтобы разорвало, и электричка останавливалась, и он входил, вбегал, его вносило в вагон московского многострадального метро.

«Осторожно двери закрываются. Следующая станция «Менделеевская» - сказал женский голос, почти живой, почти. Девушка напротив посмотрела на него живым, ничего не выражающим взглядом и уткнулась в свой мобильник, старушка, сидящая рядом, живо отчитывала собаку, лежавшую у нее на коленях, совсем живой азиатский парнишка молча смотрел вдаль. Еще шесть почти живых объявлений, шесть лязганий дверьми – и опять ад подземного мира. А потом Офелия, эта странная 47-летняя увядающая, неравномерно увядающая, женщина с большими грустными ярко накрашенными глазами и опущенными уголками рта.

До знакомства с ней Петр считал, что после 30-ти женщины заканчиваются, а потом начинаются бабушки. Теперь он знал, что бывают 47-летние неравномерно увядающие девушки. Петр приходил к Офелии, чтобы отремонтировать ее не новый, изрядно подъеденный вирусами ноутбук, который, он это понял уже с третьего раза, ломался только затем, чтобы Петр пришел его чинить.

– Ах, мальчик мой, - вздыхала томно и несколько наигранно Офелия (в миру Анна Юрьевна Тюляева), - как мне надоел этот бездушный 5-ти процессорный зверь!

– Офелия, - а она себя просила называть только так, - ваш компьютер точно не такой.

– Да не важно, сколько ног у этой заразы. Как он меня замучил. Я никак не могу дописать свою пьесу. А ты знаешь, как она будет называться? «Маскарад»! Да, ничего не говори. Конечно же, ты умный мальчик и знаешь, что «Маскарад» написал Лермонтов. Но у меня другой «Маскарад». Маски, маски, маски – вокруг одни маски. Столько лжи в этом мире. Вот ты не лжешь, я знаю. Ты не можешь лгать, ты же компьютерщик, компьютеры они не лгут, они просто бездушные, души у них нет. Понимаешь, нет! И у тебя тоже души нет. Без души ты, как этот пятипроцессорный!

Она вскидывала руки к небу и уходила делать чай.

– Какой тебе: покрепче или послабее? Да какая разница? Все равно из пакетиков, говно это. А у меня времени нет на заваривание хорошего чая. Я пишу. Я уже написала три главы. А эта сволочь все стерла. Ну как же так?

– Офелия, ну в принципе это дело поправимое. У нас в конторе вам за умеренную плату восстановят всю информацию. Достанут с жесткого диска.

– Нет, Петенька, нет, мой хороший. Нельзя этого делать! Это знак такой, что не нужно писать мне «Маскарад», что я бездарность. Ах...

Петр молча копался в старом железе ноутбука. С ним, конечно же, все было в порядке, но показывать это Офелии нельзя было, иначе она бы опять стала падать в обморок. А этого Петр не мог допустить. Люди в обмороке приближали его к мертвым. Он протирал резинкой контакты.

– Ну что ты молчишь? Поговори со мной, железная твоя душа.

Офелия села рядом с Петром, и ее пышные бедра свалили с дивана на пол ничего не подозревающую пеструю подушку с изображением порваного и залатаного солнца. Ее рука уже лежала у Петра на колене и поднималась все выше. Дышала она тяжело, как загнанный зверь. Глаза ее были зажмурены, ей было как будто стыдно за свою руку, которая жила отдельной, неведомой хозяйке жизнью и поднималось все выше и выше к пока еще застегнутой ширинке Петра. Она почувствовала что-то твердое и молча ликовала, по крайней мере, глаза ее уже были приоткрыты. Она не думала, что будет так легко поднять его мужское ее увядающему женскому. Петр и сам удивился. Это было предательство. Он еще никогда так не злился на своей член, и не чувствовал его отдельным существом.

«Я не могу хотеть эту ужасную женщину», - думал он. Но тело его говорило обратное. И он узнал эту легкую ломоту в груди. Про себя он громко выругался матом, но вслух ничего не произнес. Он боялся обидеть ее. Его мозги сопротивлялись. Нет. Да. Да нет же. Да уж что уж там, да.

Он позволил ее руке расстегнуть свою ширинку, а потом вскочил с дивана и побежал к двери. У дверей она его догнала, упала на колени и заплакала. Черная тушь растекалась по ее детским увядающим щекам.

– Не уходи, - всхлипывала она.

В той же предательской руке мятыми бумажками торчали синие тысячные купюры. Три или четыре.

«Мало», - подумал Петр, - но деньги взял, то ли из жалости, то ли от того, что у него был долг за коммунальные платежи по съемной квартире.

Секс был быстрым и тошнотворно-сладким. Он старался не смотреть ей в лицо, боясь увидеть в них страсть. Он смотрел на картину на стене с изображением красивой 30-ти летней дамы. Это точно была не Офелия. Это была фотография 20-х годов. Пока Офелия пыхтела в области его паха, он пытался понять, откуда он знает эту красивую женщину на фотографии, внутри ощущалась хроническая еле уловимая боль и подступающее сексуальное желание. И через несколько мгновений Петр не мог понять, желание к этой незнакомке с фотографии или к женщине, так усердно старающейся быть страстной. Еще через мгновение он вошел в нее сзади, мощно и наказывающе остро. Но ей понравилось. Ее дыхание становилось все чаще и чаще, а потом она закричала, но как-то тихо и виновато. Потом закричал Петр, не узнавая себя в этом чужом и грубом отзвуке животного инстинкта. Это было странно обжигающе приятно. Но денег он Офелии не вернул, квартирные расходы, так сказать.

Офелия, милая, странная Офелия, хорошо, что тебе уже 47, иначе противоречия внутри Петра, этого 25-летнего полуайтишника, были бы более ощутимыми.

Была ли она талантлива и для чего писала роман, он не знал. Все, что ему было известно о ней, так только то, что она была актрисой в кукольном театре, а мечтала о большой сцене МХАТа.

– Как меня достали эти сопливые недоделанные детишки, - любила повторять она, - они совершенно ничегошеньки не понимают в искусстве. Эти тупые, наглые, издевающиеся рожицы. Когда они смотрят на сцену, я готова удавиться. И удавилась бы, если бы была смелее. Да, я трусиха. Мне жалко это старое тело. Ну что это за роли? Елочка, птичка, сопливая Несмеяна. А все потому что современный театр в упадке. Чистое искусство, которое выше, ой, даже не знаю, чего, всего, наверное, недоступно этим недомеркам-режиссерам, которые один за одним меняются в нашем театре. Меня всегда не любили режиссеры, и я понимаю, почему. Смотря на меня, они шкурой ощущали свою бездарность. Б-Е-З-Д-А-Р-Н-О-С-Т-Ь правит современным искусством и деньги. А там, где деньги, там всегда бездарность. Как бы я хотела, как бы хотела, Петенька, играть в театре Мейерхольда! Не в современном театре Мейерхольда. Что там делать в современном-то такой актрисе, как я, в этой пародии на авангард? Да-да, всем нравится этот театр, ну пусть. Может, это лучший театр современности. Но театр, который делал сам Мейерхольд, вот это был театр. Я много об этом читала. И порой мне кажется, что я там была. Талантливейший был человек. Душа! Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Да ладно, что я тебе все это рассказываю, ты и в театре, наверное, ни разу в жизни не был. По твоей физиономии видно, что не был.

«Да, а почему же я не был в театре? - подумал Петр. - Да ладно, фигня это все».

Размышления Петра прервал почти живой голос девушки: «Станция «Владыкино». Осторожно, двери закрываются.» Новый круг ада, тысячный, миллионный раз.

Выходя из преисподней метро, он все еще был погружен в свои воспоминания. Но холод -20 привел его в чувства, и он, наматывая на носки прошлогодних ботинок снег непонятного цвета, приближался к пятиэтажке, в которой жила Офелия.

На пятый этаж он взлетел быстро, ему поскорее хотелось согреться. Позвонил в дверь, ему никто не открывал, еще раз – может, она в душе, в ожидании его. Из квартиры напротив вышел какой-то мужчина, громко хлопнув дверью. Дверь квартиры Офелии немного приоткрылась. И Петр вошел. Тихо.

На кухне, куда сразу заглянул молодой человек, некрасиво распластавшись, лежало... Лежало тело. Даже не сразу было понятно, что это тело Офелии, какое-то оно было чужое и незнакомое. И некультурное, мерзостно некультурное, с раскинутыми в разные стороны, как два щупальца осьминога, ногами. Жива? Мертва?

«Мертва - пульса нет. Сердце остановилось. Противно. Не жалко. Жалко живых, мертвых уже нет. А убираться отсюда нужно поскорее, иначе затаскают по полициям. Мужик вот только видел меня, ну и хрен с ним. Некогда мне возиться с этим делом.»

Петр зашел в спальню, снял фотографию в рамке красивой женщины 20-х годов, еще долго искал пакет, в который все это хозяйство бы влезло, потом вышел на ватных ногах. Что они ватные, он понял не сразу, а только когда упал, спускаясь по ступенькам. Мысли его были холодны и спокойны. А ноги нет. Тело опять вело себя по-предательски в доме Офелии. Странно она влияла на его тело, даже мертвая.

В таком странном состоянии он добрел до метро. Он замечал все детали: голодных птиц с подмерзшими лапами на голых деревьях, дома, криво и некрасиво торчащие в беспорядочном городском ритме, детские горки на площадках. Он шел до метро долго, целую жизнь. Спустившись по грязным ступенькам, которые облюбовали местные бомжи, он наконец, увидел людей, спешащих по своим делам. Они были такие разные, разноцветные, как яркие пятна разлившейся краски. Художник устал. Они были, или он их выдумал? Были – метро не может существовать без людей.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Петровско-разумовская», - отчеканил немного живой мужской голос. Даже записанные голоса, объявляющие станции метро, получаются живее, если они женские.

«Станция «Новослободская». Следующая станция «Цветной Бульвар». И его вынесло.

Выбравшись наружу, Петр не понял, где он находится. Архитектура была другая. Люди в одеждах начала 20-го века, кареты, кони и редкие автомобили. Как будто он попал на какое-то костюмированное представление. Но никто, кроме него, не замечал ничего необычного. А, может, это кино снимают?

Все поплыло, и разнеслось на тысячи мелких кусочков. Невероятное напряжение в голове, которое он никак не мог выдержать. Его начало тошнить прямо на заснеженный асфальт. Потом он как будто куда-то провалился.

***

Резкий толчок, и память, казалось, вернулась к нему.

Он стоял перед театром Мейерхольда. На самом деле он назывался «Александринским», но Петр называл его именем главного режиссера, потому что так называла его Кэт, любовь всей его жизни (хотя жизни той было 25 лет). Кэт была старше его на 9 лет, ей было 34. Она была богиней с красивыми большим глазами. Наверное, еврейскими. Но еврейкой сейчас было быть не модно, поэтому он старался не думать об этом. Он стоял тут уже около часа с цветами, ее любимыми орхидеями. Репетиция должна была уже давно закончиться, но ее все не было. А он смотрел на это тупое здание, двухэтажное, величественное. И он не видел ни лошадей, бегущих вдаль под крышей дома, ни греческих богинь и ангелов, безлико отсвечивающих греческое наследие. Он рассматривал грязные пятна, следы неспокойного времени, рыжего, как эти слоновьи колонны у основания. В городе было неспокойно, революция шла уже полным ходом, но ее упорно никто не хотел замечать, а Кэт и подавно. Он уже перестал ей говорить о том, что все меняется, скоро начнется ад и нужно уезжать отсюда куда-нибудь в Европу. Никто не хотел видеть, что старому миру пришел конец. А между тем, бездомные и студенты становились все наглее. В их лицах все чаще читалась тупая охваченность чем-то большим. В центре нет, а на окраинах уже постреливали, фонари горели тускло. Но никто не хотел смотреть на это. Ведь скоро должна была состояться премьера сезона - «Маскарад» Всеволода Эмильевича Мейерхольда. Извозчики тоже обнаглели, заламывали такие цены, что Петру приходилось ходить пешком по многу часов. И этого Кэт тоже не замечала. Крики, раздающиеся повсюду, о том, что «долой царя» и «да здравствует рабочая революция», флаги, разномастные и с новой для Петра символикой. Город казался ему ненастоящим, фантасмогоричным. Конец был близок. Его конец, чахотка прогрессировала, сколько ему жить осталось, он не знал, но догадывался, что следующую зиму он не увидит. Это была последняя зима в его жизни. Последняя зима с Кэт. Кэт, которую ничего, кроме театра не волновало. Оно и понятно, последние несколько месяцев он буквально ломился от желающих забыться и посмотреть куда угодно, только не туда, куда больно, в реальность. Билеты стоили бешеных денег – один билет равнялся стипендии Петра. Кэт цвела и пахла.

Цветет и пахнет, как орхидея! Ее нельзя не любить. Вот она идет, плывет, даря свое благоухание этому затхлому городу накануне катастрофы. «Моя лебединая песня, лебединая песня города», - думал Петр, смотря уходящей даме в след. Он побежал за ней. Приблизившись, упал на колени и схватил ее за подол платья. «Не уходи, пожалуйста». Ей стало его немного жаль. Цветы она взяла, она любила, чтобы ее дом украшали вазы с цветами. А вот уже два дня, как ей их никто не дарил. Но на него почти не посмотрела. А сказала своей спутнице: «Это мой поклонник. Он ходит на все мои спектакли. Милый мальчик, неухоженный только». Звонко засмеялась и пошла дальше, потом обернулась и громко крикнула: «Приходите на «Маскарад» в субботу. Получите незабываемое удовольствие». Он, конечно же, придет, если доживет. Кашель душил его, он выплевывал свои чувства с кровью на белый снег. Но их было так много, что даже, если бы он выплюнул, вывернувшись наизнанку, все свои внутренности, они бы остались, разлившись по всем телу вместо легких и печени.

Очнулся молодой человек уже в больнице. Перед ним стоял врач в белом халате.

– Вам не долго осталось. Сообщите родителям и пригласите священника.

Он не мог умереть раньше субботы, просто не мог. Он должен был ее увидеть в последний раз, увидеть, как она играет в «Маскараде», и умереть. Ночью он периодически просыпался, бредил, ему снилось, что люди в карнавальных масках пытались его съесть, он убегал от них, прятался в какой-то каморке. Но комод в этой каморке превращался в Мейерхольда с гротескным длинным носом, насаживал его, как бумажку, на свой нос и разрывал на куски.

Сколько таких ночей прошло, Петр сказать не мог. Но из бреда его вывела громкий голос врача: «Запишите. Февраль, 26 числа 1917 года от рождества Христова, больной бредит третьи сутки.» Больной резко открыл глаза, 26 февраля, 1917 года, сегодня «Маскарад» с его любимой Кэт в главной роли. Он должен туда попасть.

– Доктор, мне нужно идти.

– Да что вы говорите, молодой человек? Куда? На тот свет торопитесь? Успеете еще. Анна Кузьминична, принесите больному попить.

Толстая, необъятных размеров тетка махнула своим задом и подошла к двери.

– Температуру ему померить? 36.6, прямо как у здорового. Жить хочет.

– Сегодня хочу. А завтра уже нет. Мне завтра не за чем жить. Завтра маскарад закончится.

Никаких философских проблем нет. Есть только анфилада лингвистических тупиков, вызванных неспособностью языка выразить истину.

– Никаких философских проблем нет. Есть только анфилада лингвистических тупиков, вызванных неспособностью языка выразить истину, - раздался громкий мужской голос. Это был студенческий приятель Петра, Роман Верховенский.

– О, это ты. Рад тебя видеть.

– Да, дружище, это я. С приятными новостями: парочка гимназисток лишилась невинности не далее, чем несколько часов назад.

– Опять ты за свое.

– Ну я понимаю, тебе не нравятся молодые стройные тела. Ты любишь барышень постарше. Кстати, о барышнях. Давеча видел твою Кэт на поэтическом вечере Есенина. Господи, это же такая муть.

И он начал басом читать:

– Заметает пурга
‎Белый путь,
Хочет в мягких снегах
‎Потонуть.
Ветер резвый уснул
‎На пути;
Ни проехать в лесу,
‎Ни пройти.

Кому это сейчас интересно? А на Кэт он твою так смотрел, раздевал глазами. Но она не сдалась нет, хотя бы, наверное, сдалась, если бы денег у него побольше было. Перстень ей новый с изумрудом там прямо один любитель искусства подарил, так она пошла с ним в покои. Да-с.

– Замолчи. Не хочу тебя больше слушать. Ты пришел зачем? Гадости мне рассказывать?

– Эх, брат! Наивный ты какой! Да зачем тебе нужна эта краля престарелая, когда гимназисток полно, бесплатно, на все согласных. Да и ладно бы давала она тебе тела своего белого, а то так, волочишься за ней и все. Все деньги на цветы извел.

Петр молчал, ему было никак.

– Пустое это все, ты лучше расскажи, билеты достал на «Маскарад»?

– Ну а как же – обижаешь. Ты ж знаешь, что папашка мой тусуется с этими театралами. Бесполезные они все, да. На завод бы пошли.

– Ну а ты так тоже. Что ты сделал в своей бесполезной жизни?

– Я-то? Эх, ты! Я ж без пяти минут юридических дел мастер. Такие, брат, как я, всем нужны. А то, что папашка мой – буржуй, так это кого интересует? Новая власть придет, вышлют его на все четыре стороны. И заживем. Такие, как я, им нужны будут. Ага. Билетик держи. Ну все я помчался, у меня еще одна гимназисточка несговорчивая по плану. И ей билетик достал. Эллочкой зовут.

Петр лежал и смотрел на билет. Он должен был оказаться на этом чертовом спектакле. Только вот врачи не хотели его выпускать. Уж больно опасно это было. Мог и не вернуться. Но он там будет, обязательно будет. Ведь она ждет его, его несравненная Кэт. Не то что там какая-то Эллочка.

А Эллочка? Что Эллочка? Эллочка сидела в первом ряду зала Александринского театр, 26 февраля 1917 года. Восхищению ее не было предела. «Маскарад». Она уже не думала о том, чем ей придется расплачиваться за этот бесценный билет, который невозможно было достать ни за какие деньги, которых у нее впрочем вдоволь никогда не водилось. Она не понимала, сколько времени прошло после начала спектакля, времени не существовало. Было только щедрое великолепие, смешанное со скрупулезной точностью.

Каждая эмоция актеров, каждое их движение, неожиданная смена мизансцен и магическая игра роскошных и жутких занавесов разрывали пространство на куски. И эта музыка! Маски, свечи, зеркала. Роскошь в сочетании с изысканностью. Спектакль был вызывающе, избыточно красив. И в этой избыточной красоте наклевывалось что-то зловещее, неуловимо затягивающие. Ощущение ада происходящего со сцены накатывало на зрительный зал. Зрители и актеры были в едином пространстве. И была во всем этом какая-то чертовщина, какие-то параллельные миры с их бесконечными коридорами и переходами. А за стенами театра намечалась всеобщая забастовка. Но даже это было сейчас не важно. Важен был «Маскарад» и тема призрачности настоящего, которая в каждой детали спектакля кричала о себе. И Эллочка искала этот маскарад в себе, в сидящем рядом и ерзающим в красном кресле Романе, в тех, кто сзади, тех, кто впереди, справа и слева. Выставляются напоказ мнимые страсти, а настоящие чувства скрыты под масками искусных декораций. Роли. Игра, так свойственная человеку как виду, затягивала в себя, заменяла собою жизнь. Люди играли в любовь, во власть. Агрессия. Забава от скуки, маскарадная шутка оборачиваются настоящей трагедией, заканчиваются смертью. Карты, маски, занавесы. И во всем этом вырисовывался образ Неизвестного, который стал главным героем спектакля. Не Арбенин, нет. Мистический образ рока, неотвратимого хаоса, который правит всем этим вселенским карнавалом. Арбенин, дерзко вступивший в столкновение со светом, - всего лишь игрушка в руках судьбы, и участь его предрешена. Двойственность, двоемирие, где реальность на поверку оказывается призрачной иллюзией, где не понять, когда нет маски, и когда она на лице у действующих лиц «Маскарада». Так слиты грани: маскарада, страшной жизни, света.

Эллочка была так взволнованна, что казалось, лишится чувств. Но тело ее отреагировало по-другом. Сильное напряжение сменилось теплыми волнами, толчками раскатывающимися по ее телу, очень сильными, до невыносимости приятными, где-то внутри внизу ее живота. И немного слабее, но более мягко разлились по всему телу. Это был первый в жизни Эллочки оргазм.

А Петр так и не смог встать с кровати. Он попытался, но тело его не слушалось. Несколько минут он заливисто кашлял, а потом задохнулся. Последними его словами были: «Кэт, я иду к тебе».

Толчок. В голове гул – как будто тысячи паровозов начали свой бешеный железный ход. А может, это и не в голове гул вовсе, а где-то в необъятных просторах Вселенной.

***

«Кэт, я иду к тебе», - Петр очнулся от невероятно громкого своего шепота. Как-то он выполз на холодный снег. Он лежал на нем, как на холодном покрывале асфальта, запорошенном снегом, впереди красавалась красная буква «М» и звездочка-станция-звездочка-метро-звездочка-новослободская. Сооружено звездочка-1949-звездочка-1951-звездочка.

Как он оказался тут, он не помнил. Но оказался правильно. Потому что следующий его заказ был на зеленой ветке. Нужно опять зайти в подземку и сесть на электропоезд. А эта Кэт невероятно похожа на ту женщину с фотографии в доме Офелии и на саму Офелию тоже, малость помолодевшую.

В кармане его куртки затрезвонил телефон.

Глава 2. «Сокол»

Петр посмотрел на экран телефона – «Настя». Автоматически он нажал на зеленую трубочку.

– Привет. Это я. Я тебе вот зачем звоню...

И мысли Петра пошли блуждать стройным хороводом вокруг всего, чего угодно, кроме того, о чем говорила Настя. Он силился ее услышать, но у него не получалось, как будто в голове стояла программа «Ты ее не слышишь».

«Это что-то новенькое», - подумал Петр. Выход из депрессии раньше отмечался по-другому. Все было серое, вонючее и тупое. Но глухим он был в первый раз.

У Петра было три состояния его жизненной линейки: безудержный трэш, жизнь-говно и все-равно-никак.

«Все-равно-никак» было больше, оно могло длиться месяцами, иногда неделями. Какой-то периодичности в смене этих состояний он не наблюдал, хотя все время пытался поймать закономерность. Может быть, она и была, но чтобы разгадать эту загадку, нужно подойти с другой стороны. Он считал и так, и эдак, делил, умножал, вычитал, даже пробовал дифференциальные уравнения, пытался использовать нейронную сеть, но так и не смог ее освоить. Но к красивой картинке не приходил. Закономерность была, это точно, он знал это всегда. С тех пор, как осознал, что есть только три этих состояния. Если бы не было, то и Петра бы не было. Он даже на мехмат пошел, чтобы понять это уравнение его жизни. Иногда казалось, что он вот-вот и найдет ответ, но какая-нибудь последняя цифра выходила из красивой системы уродливым боком. И теория рушилась.

Вот, это уравнение показалось ему самым близким к истинной картине, но, к сожалению, должен был быть еще один элемент, чтобы все сошлось. Не сходилось! Не сходилось!

Это «все-равно-никак» – какое-то состояние куколки. Тебя ничего не волнует. Ты сидишь в своем коконе в виде желе и просто живешь. Даже перемен никаких не ждешь, ты просто кисель, природный физиологический кисель. И не важно, что у тебя есть руки-ноги, знакомые, работа и передача «Рейтинг выживания в дикой природе», которую ты с завидной регулярностью смотришь по телевизору, ты кисель. И тебя ничего и никто не волнуют.

Он встречался с Настей, занимался с ней сексом, ел, спал, работал, ездил в метро, писал письма маме, большие, в две страницы А4 двенадцатым шрифтом Ubuntu, читал статьи на «Хабре». Но внутри него происходило загустение природного субстрата. Душа его была бесцветной, иногда ровных светлых тонов. Постепенно она темнела, и тогда Петр выдавал разного рода идеи-рисунки, рисунки устройства мира и человеческих отношений. Внутри себя он был не подвижен, его эмоции были ровными, его ничего не радовало и не волновало. Иногда он шевелил брюшком, ничего не воспринимал, однако дышал, испарял пустые, никому не нужные слова и мысли, мало зарабатывал, расходуя накопленные в предыдущий период «мир-говно» ресурсы. Одним словом, получал необходимую для внутренних изменений энергию. Менялся не только он, менялся весь мир вокруг него. А изменения эти значительны. «Ровно-никак» было трамплином от «жизнь говно» к «невероятный трэш». Требовалась коренная перестройка из гусеницы в бабочку. Только вот трамплин для изменений занимал времени гораздо больше, чем наслаждение самими изменениями. Даже для незначительных движений в его картине мира, а уж тем более в его внутреннем мировосприятии, требовался этот трехступенчатый цикл.

Подобные преобразования происходят в фазе куколки и начинаются с распада органов гусеницы. Они превращаются в жидкую массу, состоящую из обогащенной продуктами распада крови. Процесс захватывает пищеварительную систему и мышцы (поэтому куколка неподвижна), но развитие нервной и половой систем не прерывается. На следующем этапе метаморфозы образуются органы взрослой бабочки. Обычно развитие насекомого в куколке продолжается 2-3 недели. Но у зимующих куколок, а также в неблагоприятных условиях, например при засухе, этот период продлевается до нескольких месяцев.

То зима, то засуха.

И оно того стоило.

Ведь приходил «Невероятный трэш».

Но в этот раз все было как-то иначе. После «все-равно-никак», судя по всем реакциям организма и когнитивным вывертам психики, надвигался не «трэш», а «жизнь-говно». Тело начинало тоскливо подламывать, как будто тебя всего изнутри побили. Били долго, нещадно и заковыристо изощренно, так чтобы ни одного живого места не осталось. В голове гудело, движения становились уныло заторможенными. Заметно ли было это внешне, Петр не знал и в последнее время стал догадываться, что люди его «жизнь-говно», а в народе депрессию, воспринимали не правильно. Его все время спрашивали: «А что ты такой злой»? А продавщицы в магазине быстро пробивали товар, в два раза быстрее обычного, отсчитывали сдачу и даже как будто забывали на прощание дежурно улыбнуться. Почему-то никто не спрашивал его: «Тебе плохо?» Или: «А почему ты такой грустный? Что-то случилось?». «Не налить ли тебе чайку?». «Давай я с тобой посижу». Море, миллион вариантов. Но они спрашивали: «А что ты такой злой?».

И это действительно злило. Неужели не видно, что мне плохо, что жизнь говно, и погода дрянь, и вы все пустые твари? Тоска накатывала волною, которая будто искала берег, но не находила его, разбиваясь об еще одну волну ощущения бесполезности происходящего. Петр даже не задавал себе вопрос о том, зачем все это, для чего мы живем, что будет с нами, и зачем всё, если мы всё равно все умрем? Его это не удручало. И в конце концов что-то еле уловимое, размером с ячменное зернышко, в центре его тела всегда знало, что этот вопрос он задавал себе тысячу раз и тысячу раз получал ответы, всегда разные, но удовлетворяющие его в той жизни, в которой этот вопрос приходил. А вот в этой ростовско-московской, а теперь уже почти совсем московской жизни не приходил. Приходило «жизнь-унылое-говно». И ему не хотелось есть, от еды тошнило и выворачивало наизнанку. И если он не успевал добегать до унитаза тошнило прямо туда, куда придется. И поэтому он всегда носил с собой сменную футболку – неизвестно, когда и где накроет. Секса вообще не хотелось, как будто он существовал на отдельной планете, планете, где люди были другие, с восемью руками и огромного роста. Спал он мало, забываясь уже под утро, умаявшийся сбивчивыми, солеными мыслями. Самое отвратительное, что никому об этом нельзя было рассказать. И не то, чтобы его состояние было уникальным, просто тот букет говна, охватывающий его с ног до головы, окукливающий без спроса и непонятно когда собиравшийся закончиться, передать словами невозможно. И только тела в метро его спасали.

«Осторожно. Двери закрываются. Следующая станция «Динамо».

Стадия «невероятный трэш» обычно начиналась либо с агрессии, либо с ощущения легкости внутри. И еще как будто что-то тебя поднимает вверх. От чего это зависело, Петр не мог понять. Но агрессия обычно выявлялась в том, что силы в теле становилось больше, и он много кричал, особенно на близких. Ну вообще-то до переезда в Москву только на маму, а теперь только на Настю. Иногда ему в голову приходили бредовые мысли о том, что именно то, что он мог на Настю орать, его с ней и держало, поскольку ни в стадии куколки, ни в стадии гусеницы, она ему была не нужна. Только в стадии бабочки, да и то только тогда, когда она, эта стадия, выращивалась на почве агрессии. Когда же «невероятный трэш» начинался с ощущения легкости внутри, Настю ему видеть не хотелось. Она тяготила его, казалась обузой, тянущей его к земле. Иногда в эти периоды он думал о том, что нужно поменять ее на кого-нибудь другого. Но дальше мысли о том, что ему нужен кто-то другой, он не продвигался. В чем конкретно он нуждался, Петр себе даже объяснить не мог. С точки зрения нормального человека, это как раз ей не помешало бы кого-то другого, потому что Петр был отнюдь не подарок, он просто был. Он даже дать ей нечего не мог: ни денег, ни любви. Он просто с нею был. Когда-то она сказала ему, что давно мечтала о своем мастере, и вот нашла. Но что в нем было от мастера, Петр не понимал. Он просто чинил компьютеры. Еще меньше он понимал, что у Насти было от Маргариты.

В общем, когда начиналась агрессия, он орал на Настю, пару раз даже пытался ее ударить, но не мог. И потом злился на себя, то ли потому что хотел ударить, то ли потому что не смог. Настя. Вообще она была хорошая: кормила его периодически, развлекала разными разговорами о душе и космических тайнах бытия. Фантазерка она, Настя. Милая. Он с ней будет всегда, если она его не бросит. А если бросит? Петр об этом не думал. Его еще никто не бросал. С ним просто никто не хотел встречаться. Она была первой, кто захотел.

Стоя в вагоне и ощущая рукавом уже довольно не свежей куртки рукав какого-то подростка, он понял, что сел правильно. И теперь едет к Николаю Петровичу, который жил недалеко от Братского кладбища.

Как-то Петр поведал Николаю Петровичу о трех своих состояниях, и Николай Петрович сказал, что он в интернете, когда искал признаки паранойи, прочитал, что все это похоже на биполярное расстройство. Но что этот старый параноик может понимать в цикле жизни бабочки?

То, что Николай Петрович был параноиком, было известно всем, даже он сам это признавал. Ему постоянно казалось, что за ним следит ФСБ, раньше следило КГБ, а до этого сотрудники НКВД наблюдали его ребенком, сопровождая его детство и юность. Этот сухощавый, с нервными чертам лица старик был Петру симпатичен, несмотря на то, что стариков он не любил, от них пахло ветхостью и залежалым мылом. От Николая Петровича не пахло ничем, он вообще был как будто с какими-то неуловимыми особенностями характера. Да и были ли эти особенности? Казалось, что через него проходила какая-то чужая жизнь, сотни чужих жизней, одна, стирая другую. И этот старик был таким белым листом бумаги, на котором что-то писали, потом стирали ластиком, опять писали, опять стирали, и так помногу раз. Что там в нем, на нем записано, прочесть не представлялось возможным. Петр иногда пытался. Но улавливал только пароноидальную склонность не оставлять за собой следов. Мысли Петра блуждали вокруг образа Николая Петровича, фантазируя о его возможной жизни и причинах такого отсутствия запаха. Он пытался высчитать, сколько ему было лет. Представить его предвоенное и послевоенное отрочество, хрущевскую молодсть, быстро пролетевшую советскую жизнь и нынешнюю старость без запаха. Он трясся в электропоезде и создавал черно-белый фильм про старика, прокручивая пленку в обратном направлении. Времени до выхода из железной машины хватило ровно до 9 лет Коленьки (наверное, именно так называла его мама).

«Станция «Метро Сокол». Следующая станция «Войковская».

«Войковская-койковская», - сказал вслух Петр и быстрым уверенным шагом направился в людской поток. Почувствовав себя режиссером чужой жизни, он как-то воспрял духом и ощутил небывалую уверенность в себе, кто-то бы сказал, почувствовал стержень внутри себя. Тот стержень, который, думается ему, передали по наследству его предки по маминой линии, донские казаки. По папиной были только рабочие завода «Ростсельмаш», а что было до «Ростсельмаша», он не знал, как и папа. Впрочем, он и не спрашивал, история семьи ему была не интересна. И про донских казаков, которые лишились всего с приходом красной власти, он бы тоже не знал, если бы этими разговорами ему не докучала в детстве прабабушка.

Воздух. Переход из мира подземного в мир земной на этот раз прошел безболезненно. Петр вспоминал свой дом. И не заметил, как мысли привели его на кладбище. Судя по всему, «Братское».

Еще издалека он увидел большой неограненный камень с тремя фотографиями. С фотографии, которая находилась посередине, на него смотрел худой молодой, совсем юный мужчина в какой-то непонятной форме, а по краям – монахини, молодые и красивые, одна в белом, другая в черном. Это напомнило ему карту Таро, которую он увидел у Насти на столе, назвала она ее, кажется «Колесница». Он начал урывками вспоминать, что она ему говорила, когда он заметил эту цветную картинку. Но вспоминались только обрывки ее фраз. А она ведь старалась, как будто знала, что важно объяснить Петру значение этой карты.

...его переполняет энергия...

...отправляйся в путь...

...это будет открытием нового мира...

... вы можете принять решение работать не на сцене, а за нею...

... шум, грохот, беспорядок...

... свержение, завоевание, провал, поражение, уничтожение, узурпация власти, заговоры...

... несчастные случаи, плохие новости...

В отзвуке этих воспоминаний, выплывших из недр его памяти, он начал исытывать странное тревожное чувство. Что-то было не так. Но вот что, понять он не мог. Он все еще смотрел на могильную плиту с фотографиями. Ниже фотографий была выгравирована надпись: «Студент Московского университета Сергей Александрович Шлихтер, родился 31 декабря 1984 года, ранен в бою под Барановичами 20 июня 1916 года, скончался 25 июня 1916 года.»

Рядом еще торчали три памятника поменьше, на них тоже что-то было написано, но читать ему стало лень.

И тут он увидел Николая Петровича, который направлялся к нему, явно желая что-то сказать.

«Здравствуй, Петр. Это могилы тем, кто погиб в первой мировой, о ней забыли, о ней нельзя было говорить. Она было стыдной, эта война. Вот монахини, девочки же совсем.

Давай я тебе еще пару могил покажу». - И он уверенным шагом направился куда-то, зазывая за собой Петр коротким жестом руки.

«Вот недавно установили. «Казакам и всем людям, погибшим в годы войн и репрессий XX-XXI веков. Плита создана казаками. Посвящается сотнику Прянишникову, погребенному двенадцатого февраля тысяча девятьсот пятнадцатого года на Братском кладбище».

Сюда многие захаживают: как живые, так и мертвые, мертвые чаще, да. Некоторые бывают здесь каждый день в любую погоду. Ну мертвым-то погода нипочем. Вот часто здесь бывает, атаман небезызвестный, для одних изменник, для других патриот. Да вот же и он».

И тут Петр увидел, как из-под земли выскочившего какого-то ряженного дедка, судя по всему, ряженного в казачью форму. На несколько секунд Петр ощутил чувство, похожее на узнавание, он рылся в разных отсеках своей памяти, но не мог вспомнить откуда он знает этого человека. Ряженый поздоровался: «Петр Николаевич Краснов», - и с выражением скорби на лице сел на ближайшую лавочку. Он был невысокого роста, коренаст, с большими усами, как у разных людей мужского пола на бабушкиных старых черно-белых фотографиях. Да и костюм тоже был похож.

«Ходит тут постоянно, его не здесь похоронили, а около Донского монастыря. Мейерхольда, кстати, тоже. Но, по его мнению, смерть была позорная. Воин должен умирать в бою. А его повесили, как предателя. А здесь, на Братском кладбище, похоронены герои и просто убитые во время первой мировой. Он считает, что тут его место. Вот и ходит к своим. Атаман. Хотя тут и его товарищей по несчастью похоронено не мало. Порастрелено, да похоронено. Все знают уже, что за беспредел тут творился во время красного террора. Не только тут, конечно. Вся страна погрязла в красном терроре. До сих пор он за нами ходит, ну или мы за ним, не знаю уж. Вот он, видишь, смотрит на нас. А что смотрит? Чем мы ему помочь можем? Не упокоится душа его, пока его не оправдают. Он ведь до сих пор как предатель в нашей стране числится, не реабилитировали его. А нельзя реабилитировать, до сих пор неоднозначная фигура. На стороне фашистов воевал, дескать. А у нас либо, белое, либо черное. Тьфу-ты, либо белое, либо красное. Вот ты Петр, красный или белый?»

Петр уставился на старика удивленными глазами: какие красные, какие белые? Кто этот человек? Почему переодетый по кладбищу ходит? И вообще, зачем Николай Петрович привел его сюда?

«Ну да ладно. Вижу, замерз ты. Пошли в квартиру, погреемся.»

Он махнул рукой на прощание переодетому старику. Тот не ответил.

Пока они шли к выходу с кладбища, Петр пытался распросить Николая Петровича о том, что же произошло с его компьютером. Тот что-то стал рассказывать об НКВД и Мейерхольде. Опять этот Мейерхольд. Он его преследует что ли?

– «Да какой Мейерхольд? Что с вашим компьютером?», - закричал Петр.

Редкие люди, бродившие по замерзшим тропинкам кладбища, как один обернулись. Какой-то мужчина даже подошел и спросил Петра, что с ним случилось и не нужна ли ему помощь. Петр сказал, что не нужна. И продолжил разговаривать со стариком. Мужчина не отходил и удивленно смотрел на Петра.

– С кем вы разговариваете?, - все же спросил он.

– Вы что, совсем ослепли? Вот с этим человеком, - и Петр показал на Николая Петровича.

– Больной что ли? - не унимался тот. Покрутил у виска и пошел дальше, долго оборачиваясь вслед молодому человеку.

Николай Петрович улыбался, казалось, его совсем не удивлял только что состоявшийся разговор.

– Да, - продолжил он, - у меня дома есть одна, вернее, две ценных вещи. Очень ценных. Я хочу, чтобы ты с ними ознакомился. Это старая 20-х годов шкатулка, некогда принадлежащая Всеволоду Мейерхольду, что это его, я знаю практически наверняка. Но на сто процентов в этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным. Да, и еще тетрадка с моими записями. Тайная тетрадка. Ты будешь первым, кто ее увидит. Там записаны мои детские воспоминания. Дневник мой. А меня могли бы расстрелять за него. Если бы нашли. Как моего отца расстреляли. Шкатулка лежит в шкафу в спальне за книгами. Вторая полка сверху.

– Ваш отец тоже подвергся нападкам красного террора?

– Мой отец и был красным террором. Его представителем. Он служил в НКВД.

Оставшуюся часть пути они шли молча. И сейчас уже трудно сказать, о чем они думали. О чем думал Николай Петрович, сие мне не доступно. А о чем думал Петр, рассказать трудно, поскольку мысли его, как синички зимой, прыгали с ветки на ветку, не оставляя следов. И щебетали, щебетали.

В общем, добрался-таки Петр до старой пятиэтажки, где жил Николай Петрович. Оглянулся, но того рядом не было. Посмотрел по сторонам – нет. «Вот шустрый дед, уже убежал.» И Петр поднялся по ступенькам на 3-й этаж и позвонил в квартиру. Дверь никто не открывал. Руки Петра, завернутые в перчатки, нащупали в кармане металлический предмет, по ощущениям, напоминавший ключ. Он вытащил его. Ключ был с биркой, где был номер квартиры 39. Петр посмотрел на цифры на двери – 3 и 9. Машинально вставил ключ в дверь, ключ подошел. Провернул его в замке два раза, дверь открылась, и Петр зашел в квартиру. Носок его ботинка уперся во что-то твердое. Холодок ужаса пробежался по его позвоночнику. Он боялся посмотреть вниз. Но все же посмотрел. На полу лежал Николай Петрович, судя по всему мертвый.

Петр наклонился, чтобы пощупать пульс старика. Тело уже окоченело, скорее всего, Николай Петрович был трупом уже несколько часов.

«Шкатулка лежит в шкафу в спальне за книгами. Вторая полка сверху», - вспомнились Петру слова покойного на кладбище. Или чьи это слова были? «Только бери и уходи, а то не успеешь». Думать было некогда, нужно было найти шкатулку. Нашел он ее быстро там, где и сказал призрак. Или кто это вообще был?

Возникло большое желание ее рассмотреть, но Петр его подавил, рассмотреть можно в метро. Он закрыл дверь на ключ, ключ бросил в почтовый ящик №39 на первом этаже и быстрым шагом направился к метро.

Подземное царство ждало его, как всегда. Он уже не понимал, где мертвые, а где живые. Все смешалось. Голова кружилась, его тошнило, сменной майки не было. Было только одно желание, поскорее впрыгнуть в толпу и убежать отсюда вместе со шкатулкой этого чертова Мейерхольда, который без спроса ввалился в его жизнь, переворачивая все с ног на голову, убивая людей и забирая у него последние капли здравого смысла.

«Осторожно двери закрываются. Следующая станция «Аэропорт», - отчеканил по железному мужской голос, как будто отдавая приказы.

Петр достал шкатулку, пряча ее от посторонних глаз в расстегнутой куртке. Обычная старая шкатулка из темного дерева, что-то подобное он видел на чердаке в вещах, которые остались от бабушки и которые мама выбросить стеснялась, ну память, а пользоваться не хотела. Довольно внушительных размеров, так, что в ней вмещалась толстая 48-листовая тетрадка. Молодой человек открыл тетрадь. Там были надписи детским корявым почерком, довольно крупным, и поверх них множество мелких, уже взрослой рукой. Почерк, скорее всего, принадлежал одному человеку.

Сбоку, на внутренней стороне был приклеен клочок уже пожелтевшей бумаги с ровными красивыми буквами: «Вот моя исповедь, краткая, как полагается за секунду до смерти. Я никогда не был шпионом. Я никогда не входил ни в одну из троцкистских организаций (я вместе с партией проклял Иуду Троцкого). Я никогда не занимался контрреволюционной деятельностью.»

Детской рукой на первой странице было написано следующее.

«Сегодня папа пришел домой позже обычного. Я посмотрел на часы, папа научил меня определять время по большой и маленькой стрелке. Маленькая стрелка была на 1, большая на 7. Я не спал, я ждал его, потому что он обещал мне принести котенка. Только бы мама не увидела, что я не сплю, а пишу в тетрадку. Очень бы поругала. Папа ничего не говорит, мама тоже. Чайник свистит. Папа наверное, ест. Потом он говорит. Мы сегодня арестовали Миирхольда. Да, того самого. Не надо ничего говорить. Молчи. Не открывай рот. А про котенка он забыл, нет котенка. Мама плачет. А папа шипит на нее. Она всхлипывает. Он что-то тихо и быстро говорит ей. Я почти ничего не слышу. Но вот запишу, что услышал. Папа: «Говно-человек, всех сдал, даже тех, кто ни в чем не виноват. Приказы? Да. Били? Да, били. Надо бить. Он троцкист, это не вызывает сомнений. Его искусство – буржуазные профанации. Его отделяет от народа пропасть. Вот скажи, зачем тебе такое искусство? Таких необходимо уничтожать, как бешеных собак, очищать страну от троцкистской шпионской мрази.» Мама спросила: «Его расстреляют?» Папа промолчал. Котенка до сих пор жду.

А вчера папа разговаривал с кем-то по телефону опять про этого Миирхольда. Я записал.

«Я понял. По имеющимся агентурным и следственным материалам, Миирхольд Всеволод Эмильевич изобличается как троцкист, и подозревается в шпионаже в пользу японской разведки. Установлено, что в течение ряда лет Миирхольд состоял в близких связях с руководителями контрреволюционных организаций — Бухариным и Рыковым.»

Какие смешные фамилии: один бухает, другой рычит. А интересно, как он рычит? Как лев или как тигр? А может, как наш дворовый пес Барсик? Это я его так назвал. Арестованный японский шпион еще в Токио (это столица Японии, по географии проходили, там еще люди смешные живут, со странными глазами, у Толика, одноклассника, похожие, правда, он бурят, но глаза похожи, да он и не Толик вообще, только имя у него сложное, поэтому его ребята Толиком называют)... получил директиву связаться в Москве с Мейерхольдом. Установлена также связь Мейерхольда с британским подданным по фамилии Грэй (ага, серый по-английски, это как наш Серов получается, с британским подданным Серовым), высланным из Советского Союза за шпионаж.

Папа, помедленнее говори, я не успеваю записывать. За шпионаж, значит. Я тоже хочу быть шпионом, только советским, чтобы меня выслали из Британии обратно в Советский Союз к Великому Вождю. А я вот приду к нему и скажу: «Везде я побывал, пошпионил, а лучше нашей Великой Родины нет». Вот. И он мне медаль выдаст за отвагу.

«Арестовать и провести в его квартире обыск.» Это опять папа. Вот бы и меня на обыск взяли, интересно посмотреть на то, что прячут шпионы, у него квартира, наверное, другая, шпионская. Не то что у нас. Скучная.

Петр перевернул страницу. Новая запись.

Папа опять ругается с мамой. Она говорит, что они (кто?) убивают не старого немощного еврея, как утверждает папа, а последние надежды советского театра. Мама любит театр, она всегда, когда ходит туда, одевается красиво. У нее есть синее платье, длинное, и бусы. Папа принес, сказал, что конфисковал у каких-то вражеских элементов. Мама не хотела сначала их носить, но папа сказал, что тогда он в театр с ней не пойдет, она одела. Папа совал под нос ей какую-то бумажку и орал: «Читай». Она читала вслух: «Признаю себя виновным в том, что, во-первых: в годах 1923-1925 состоял в антисоветской троцкистской организации, куда был завербован неким Рафаилом. Господи, каким Рафаилом? Что за имя-то такое? Сверхвредительство в этой организации с совершенной очевидностью было в руках Троцкого. Результатом этой преступной связи была моя вредительская работа в театре (одна из постановок была посвящена Красной Армии и «первому красноармейцу Троцкому» — «Земля дыбом»). Бред какой-то. Во-вторых. В годы, приблизительно 1932-1935 состоял в антисоветской правотроцкистской организации, куда был завербован Милютиной. Этого не может быть. Это неправда, Петя. При чем тут этот Грей? Может, он подставил его, Петя, нужно это доказать. Подробные показания о своей антисоветской, шпионской и вредительской работе я дам на следующих допросах. Куда уж подробней? Скажи, что это все неправда. Это правда, Надя (это папа уже).

«Станция «Белорусская». Переход на Кольцевую линию», - услышал Петр и выскочил из вагона. Он стоял, не понимая куда ему идти, люди проносились мимо него со скоростью света. А он попал в центр чужой Вселенной и не знал, куда ему идти. Он забыл, все забыл, как перемещаться по веткам метро забыл. Куда ему теперь идти? В руках он по-прежнему держал тетрадку, а за пазухой был шкатулка, которая сейчас одним из углов больно давила ему в ребро. В тетрадке было еще много записей, сначала детским, потом взрослым почерком. Но читать ему не хотелось. Идти не хотелось, стоять не хотелось. Ничего не хотелось. Он мог бы назвать тысячи вещей, которых ему не хотелось, а вот что хотелось, определить было гораздо труднее, практически невозможно. И тут перед его глазами опять всплыла могильная плита с воином посередине и двумя монахинями-сфинксами, черным и белым. Единственный человек, который мог ему хоть что-то объяснить в этой чертовщине, была Татьяна, экстрасенс и медиум. По крайней мере, она так рекламировалась в одной из газет, посвященный всякой чепухе эзотерического свойства. К Татьяне он ходил вместе с Настей. Адрес он помнил.

Глава 3. «Сходненская»

Петр перешел на другую ветку и сел в вагон метро. Проехал одну станцию до Краснопресненской и перешел на фиолетовую ветку. Фиолетовая ветка была его любимой, просто потому, что он любил фиолетовый цвет.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Улица 1905 года».

Какая-то тетка рассказывала другой про каждую станцию. Это было так скучно и так громко, что Петр всячески пытался начать мысленно прокручивать какое-то кино. Но у него ничего не получалось: высокий женский голос рвал еще неокрепшую ткань его фильма, создавая сюрреалистические картинки, которые соединить было не возможно.

Тетка продолжала: «Рядом с южным вестибюлем станции находится монумент памяти революции 1905 года. От станции «Улица 1905 года» можно быстро добраться до Государственного музея Владимира Маяковского. Также рядом расположена Армянская апостольская церковь Святого Воскресения».

Так было с каждой станцией. У Петра одно за другим звенели названия станций: «Беговая», «Полежаевская», «Октябрьское поле», «Щукинская», «Спартак.» Он не мог отделаться от мысли, что тетка проводит экскурсию по аду.

Петр все еще не оставлял попыток сочинить фильм в жанре фэнтези, где главной героиней была бы Татьяна, правительница, страны орков. У нее длинные уши и хитрые глаза, 4 руки и глубокий, грудной голос. Но тетка не унималась.

Мучения Петра прекратились, когда он вышел на станции «Сходненская».

Станции были до тошноты похожими одна на другую, отличались чем-то только станции внутри кольца. Остальным досталась участь уродливых близнецов. Одинаковый мертвый мрамор и тоннели. Неживые. Петр заметил, что станции, открытые после войны были какими-то бесплотными, ничего не несущими. И даже ощущения ада притуплялось. Они несли в себе миллионы осколков, а единого потока не было. Время и место имеют значение, даже для подземного мира.

На улице – оранжевые пятна входа в метро и куча забегаловок, в которых можно поесть. Да, поесть. Петр уже давно не ел.

Ему было безразлично, что в себя закидывать. Вкус еды он ощущал редко, поэтому ел все, что попадалось под руку. Вот и сейчас он купил какой-то огромный хот-дог и растворимый кофе в пластиковом стаканчике. Если бы это увидела Настя, она бы брезгливо фыркнула: «Ужас, ужас. Как это можно есть?» Настя серьезно относилась к еде, и была вегетарианкой. Животных убивать было нельзя. Убивать вообще нельзя. Но очень хотелось, поэтому Настя была вегетарианкой. А Петр ел сосиску в булке, приправленной искусственным томатным кетчупом и корейской морковкой. Его взгляд привлекла бумажка, валявшаяся под ногами. Это была страница газеты. Петр чуть не поперхнулся. На него со страницы газеты почему-то в черной рамке смотрела Татьяна. Он машинально начал читать текст под фотографией. «Потомственная ясновидящая и гадалка Татьяна. Помогу в любой ситуации. Привороты, гадания, магия. Результат в день обращения. Звоните». Петр набрал номер телефона. Она ответила сразу, голос дрожал: «Да, это я. Знаю. Приходи. Жду тебя».

Петр засунул последний кусок булки в рот и направился к дому Татьяны.

Дверь была открыта. В квартире - темно. Как и в прошлый раз, когда он приходил сюда вместе с Настей. Стояла звенящая тишина. Петр услышал звон падающего столового прибора на пол из дальней комнаты. Видимо, Татьяна ждет его там. От сердца у него отлегло. Надо признаться, он приготовился к очердному трупу. Но ложка упала, значит, рядом живой человек. Слава богу.

Петр радовался недолго. Когда он зашел в просторную комнату, в которой был только приглушенный свет от горящих свечей, он не увидел никакой ложки на полу. Татьяна сидела на стуле спиной к нему в какой-то неестественно расслабленной позе. Он взял ее за плечо в попытке повернуть. Она была мертва. Из уголка рта тонкой струкой до подбородка виднелась дорожка из слюны, уже почти засохшей. Петр громко выругался: «Твою ж мать!»

На столе, за которым сидела уже мертвая Татьяна, лежали 4 карты Таро. В самом центре было изображение той самой колесницы, где воин посередине, а по краям два сфинкса. Под ней – рыцарь на коне с мечом в руке. Лицо у него нарисовано было, надо признаться, очень неприятно и агрессивно. Слева – карта с сердцем, пронзенным тремя кинжалами. Гроза, дождь, силуэты людей на холме, напоминющем Голгофу. Справа – какая-то молодая женщина в белых одеяниях жрицы. По обе стороны от нее – две колонны, черная и белая. Врата в другой мир как будто.

Петр сфотографировал эту композицию на телефон. Позвонил Насте: «Привет. Я тебе сейчас фотографию вышлю. Это твои карты Таро любимые. Посмотришь, скажешь, что вся эта хрень означает. Все, пока, больше не могу говорить. Чуть позже позвоню». Положил трубку и смотря в мертвое лицо Татьяны, сказал вслух: «Ничего не понимаю». И тут же увидел на полу, там, где свисала ее безжизненная рука, клочок бумажки. Петр поднял ее. Простым карандашом кто-то написал: «Все карты найдешь, тогда все поймешь».

– Ну допустим, одну я уже нашел в виде памятника на кладбище – говорил Петр мертвой гадалке.

– Еще 2, - раздалось у него в голове голосом Татьяны.

– Еще 3, тут всего 4 карты.

– 2, самая нижняя – это ты.

– С кем я разговариваю вообще? Голоса в голове, или я тебя слышу? Мертвые же не разговаривают.

– Разговаривают. Ты же уже сегодня разговаривал с одним мертвым.

Петр внимательно смотрел на Татьяну – ни один мускул не пошевелился на ее лице, даже тогда, когда она с ним разговаривала. Голос точно был ее, его трудно было с чьим-то другим голосом перепутать. Петр его запомнил еще тогда, когда они приходили с Настей. Он переливался, как колокольчик, был очень высокий и мягкий. Какой-то ненастоящий. Очень необычный голос, да. И вот сейчас этот необычный голос с ним говорил, а он смотрел на его владелицу без страха, но с удивлением.

– С какой карты надо начинать? Где искать?

– Не надо ничего искать, они тебя сами найдут.

– Где начало?

– Я не знаю. Может быть, в метро. А может быть, в другой жизни.

– С какой начинать? Какая следующая карта?

– Увидишь. Потом все пойдет по часовой стрелке. А ты поедешь против. Ты уже в метро едешь против часовой. Дом, Офелия, Николай Петрович, Я – ты едешь против часовой стрелки. А карты лежат по часовой стрелке. Ты едешь в прошлое, Петр, все глубже и глубже.

– Откуда ты знаешь?

– Я все знаю. Я же призрак. Или голос в твоей голове. А, Петр, угадай, что я или кто я?

– Ты дьявол на этой картинке, я понял. Я одержим бесом.

– Не говори глупостей, дьвола нет, на карте метафора. Бесов нет тоже, это так, к сведению. И эта карта не про меня. Меня тут нет в этом раскладе. Я движущая сила его. То, через что он пришел к тебе.

– Кто убил Офелию? Кто убил Николая Петровича? Кто убил тебя?

– Все карты найдешь, тогда все поймешь.

И голос заливисто, звонким колокольчиком засмеялся.

– Я записала на диктофон для тебя одну историю. Он лежит с наушниками тоже под столом, упал, когда я умирала, цепляясь ногтями о скатерть. Послушаешь, когда будешь ехать в метро. Следующая остановка – «Фили». Осторожно двери закрываются.

И голос замолчал.

– Я туда не поеду. Мне не нужно туда. Я собирался к Насте.

Но голос замолчал насовсем. Как ни пытался Петр прислушаться к себе, никто ему ничего не говорил, ни внутри, ни снаружи. Он нагнулся, под столом действительно лежал маленький диктофон с наушниками. Он положил диктофон в карман, оделся, обулся, закрыл дверь и вышел. Уже на пути к метро, он вспомнил, что оставил у гадалки реликвии от Офелии и Николая Петровича: фотографию прекрасной дамы и шкатулку с тетрадкой. Развернулся, чтобы забрать. Но потом остановился. Не стоит, это может быть опасно. Лучше идти вперед.

Ему было любопытно, что там было в плэйере. И с мыслями о том, что он сейчас воткнет наушники в уши, нажмет на кнопку «плэй» и услышит какую-то ерунду, он вошел в московскую подземку. Но он ошибся. Рассказ, записанный неповторимым голосом Татьяны, его очень увлек.

***

Состарилась шумерская цивилизация, одряхлела культура. Обращенная в прошлое, она уже не могла держать то, что создала, и впитывать в себя живительные силы нового. Если бы ты, Петр, посмотрел со стороны на тот день, о котором я хочу тебе рассказать, то ты бы не заметил краха за внешним фасадом показной роскоши и мощи. Шумерский язык все еще оставался официальным языком и языком обрядов, которые я проводила в ту древнюю эпоху, будучи главным жрецом. Четыре тысячи лет назад я жила уже свою не первую жизнь и была с точки зрения той эпохи, да, пожалуй, и нынешней, самим совершенством, как и положено главному служителю культа. Красив, умен, здоров. Волос ни на теле, ни на голове у меня не было, волосы – богомерзки. Я очень следил за своим телом, потому что к статуям божеств не допускались люди, у которых были следы крови на теле, даже мелкие порезы. Готовили меня к этой должности с самого рождения, я получил образование при храме и традиционное посвящение. Каково оно было, я уже не помню. Да оно и не мудрено, невозможно запомнить все детали жизни, которая случилась 4 тысячи лет назад. Мне позволено было вспомнить всего лишь отрывки из того интересного и неоднозначного воплощения. В дни, свободные от обрядов, а было их много в ту пору, я составлял гороскопы правителям и учебные пособия для людей о поведении в храме и за пределами оного. Я предсказывал погоду, довольно точно, точнее, чем теперешние девушки на телеканалах в узких юбках и деловых пиджаках, составлял рекомендации для земледельцев. Я знал свойства трав и растений, чтобы лечить людей и животных. Это было прекрасно – без антибиотиков и антидепрессантов. Я предсказывал будущее по внутренностям животных и расположению светил, я знал тысячи заклинаний от всякой напасти и периодически изгонял бесов, хотя даже тогда я знал, что никаких бесов нет. И это просто метафора. Заклятия действовали, бесы уходили. Магические ритуалы были основой жречества. Но я был плохим учеником, я не помнил того, что было выгравировано на столетних табличках клинописью, поэтому придумывал свои. Они тоже работали, поэтому никто не замечал, что я делаю что-то не то. Я говорил на шумерском, моя паства на аккадском, и это очень расстраивало меня. Таких, как я, шумеров было мало, и я всячески пытался отстоять прошлое и свои интересы, но волны семитского влияния накатывали все сильнее и сильнее. Имя им легион.

По традиции титул главного храмового жреца передавался от отца к сыну. Но традиции разрушались, поэтому я, внебрачный сын правителя Шумера того времени, сын влиятельного отца и рабыни, без роду и племени, приемыш влиятельных людей, смог добиться таких высот. Может быть, именно поэтому я ревностно охранял секреты своего ремесла, никто не знал, как я лечу и учу. Но однажды, Петр, я встретил тебя. Ты был девушкой, молодой и красивой сангу. Твои родители умерли от болезней, а тебя совсем еще юной девочкой отдали в храм прислужницей. Я добился того, чтобы ты стала жрицей богини Иштар. Так ты стала ближе ко мне. Обряды тогда проводились чаще всего в закрытом храме, без прихожан. Тела тоже были закрытые, мы служили богам в просторных одеждах из грубого материала. И я тосковал по тем временам, когда жрецы и жрицы должны были прислуживать богам голыми. Я так хотел увидеть твое тело. Я в тайне желал тебя, и эти ночные мучения, когда я не мог заснуть, потому что где-то недалеко была ты, нагая и прекрасная. К тому времени храмовые обряды усложнились до невероятности, поэтому вернуть все к тому, чтобы служить голыми, было невероятно трудным. Но для верховного жреца даже в то время не было ничего невозможного. Утром я вставал и вынужден был поддерживать пышность обрядов. Я понимал, чем пышнее обряды, тем ближе конец. Все это делалось для того, чтобы внушить правителям и горожанам мысль о величии храма и религии. Но результаты были противоположные. Я чувствовал, что качусь в бездну вместе со своим народом, вместе с тобой, моя прекрасная сангу. Когда я метался по постели, усмиряя свою плоть, в полузабытьи я видел первого жреца среди землян Энмедуранки, имя которого означает «правитель МЕ, который связывает Небеса и Землю». МЕ – законы, которые никто не мог нарушить. Когда Ануннаки передали Энмедуранки табличку с тайнами Небес и Земли (эту табличку потом развили до карт Таро), научили вести счет числами, открыли знания воды и масла и предсказали будущее, они не знали, что всему этому придет конец, потому что я возжелал жрицу Иштар. Она наказала меня тем, что рухнули древнейшие устои общественной жизни, традиции, обычаи. Через тебя боги послали трагедию на Киш, столицу Шумера в эпоху моего жречества. Когда я входил в храм, чтобы освятить алтарь, ты стояла и не смотрела на меня, потупив своей взор – ты чувствовала мое желание. И боялась меня, животный страх чувствовался в тебе. Я понимал, чего ты боялась. Тот, кому было запрещено любить, мог убить. И я убил тебя. Никто до сих пор не знает, что я убил тебя и через тебя богиню Иштар. Я был хитер, поэтому твоя смерть должна была быть хорошо подготовленной. Я сам тебя сделал жрицей Иштар, я сто раз пожалел об этом. Но храмовой проституткой, а это был еще один священный путь женщин-жриц, я тебя сделать не мог. Я не хотел, чтобы тебя кто-то трогал. Храмовые жрицы-проститутки практически все проходили через меня, служение богиням телом было их прямой обязанностью. Как две стороны Иштар: девственная и непорочная, с одной стороны, и плодовитая и дающая мужчине с другой. Этих жриц часто посылали на постоялые дворы, где останавливались путешественники, и они занимались с ним сексом во славу Иштар, великой богини.

Но ты была жрицей-девственницей. И я подготавливал твое священное убийство. Близилась церемония священного брака Иштар и Баала, которая проводилась каждый год с 16-го по 22-й день месяца Шабату, 11-й, зимний и самый холодный месяц в году, месяц ветров, перемен и разрушений. В этот раз церемония должна была быть особенной. Я предстал перед собравшимся народом, чтобы рассказать о новой воле богов. А пока полным ходом шла подготовка к празднику. Воскуривание благовоний, возлияние жертвенной воды, масла, пива, вина – все это предназначалось Иштар и Баалу, ее небесному избраннику. На жертвенных столах резали овец и других животных, а я смотрел на корчившихся в муках барашков, и представлял, как я делаю это с тобой. Дары должны были быть в этот раз очень щедрыми, потому что все шептались в храме о том, что боги прокляли нас. Жрецы-музыканты играли на лирах, арфах, цимбалах и флейтах. Перед храмом толпились верующие. Вдоль внутренних и наружных стен, во дворах и нишах были расставлены стелы, статуи, жертвенные сосуды, принесенные в дар храму правителями всех времен и простыми верующими. Расставленные повсюду каменные статуи и статуэтки должны были неустанно молить богов о благополучии и долгой жизни их жертвователей. Фигурки изображали людей со смиренно сложенными на груди руками.

Внутри все было готово, после молитвы в храме я вышел к народу. Стенания и плачи по затопленным и разрушенным городам заполняли пространство вокруг – у нас было принято поминать не только людей, но и города. Плакальщицы за это получали неплохо – платой им были пиво и мука. Место – оно тоже живое. Традиционные плачи сменились традиционными просьбами. Богов просили не затапливать людей и их дома, не разрушать храмы и города. Как будто это возможно. Вокруг храма жрецы и обычные люди не только оплакивали прошлое и просили за будущее, но там же собирался Совет богов, который решал судьбу страны и мира. Совет богов постановил городу жить и миру быть. Но видимо боги обманули нас. Или богиня Иштар разозлилась на богов за свою дочь, служащую ей. Перед входом в храм, так, чтобы было видно всем, стоял священный алтарь, который должен был на этот раз выполнять роль священного ложа Бога Баала и богини Иштар. Я предвкушал момент, когда ты станешь моей женой, а я твоим мужем. Это действо могло совершиться только в месяц Шабату, время сжигающего холода, шквалистых ветров, ливневых дождей, разлива каналов. Время угрозы всеобщей жизни, катастрофы всего бытия. Затапливаются жилища, разрушаются храмы, от натиска стихий погибают люди. Месяц всемирного потопа, когда исчезает все живое. Ты меня сделала живым, и ты же убила меня, жрица Иштар, холодная и безжалостная. Но готовилось священное ложе, боги должны были зачать новую жизнь. Намек на праздник новой жизни. Это сочетание праздника и плача, секс вопреки гибели мира, возлияние семени во влагалище как противостояние мировому хаосу, желающему поглотить Ниппур и все бытие. Я не мог смотреть на готовящееся для тебя ложе, ложе, где ты через меня должна была обрести новую жизнь и тут же отдать ее мне. Я смотрел на статуи, которые вмещали в себя разномастных богов всех рангов, и потому казались живыми и с удовольствием принимали людские подношения. Одеты статуи были богато и разнообразно: льняные одежды, теплые плащи, сандалии, пояски и шарфы, белые шапки разных фасонов. Божки были близки людям и имели такие же привычки: много есть, заниматься сексом и красиво одеваться. И вот тебя вывели, совершенно нагую, только в твои черные пышные волосы украшал красный большой цветок, специально выращенный мною в храме, чтобы ты в своей наготе была еще прекрасней. Хотя куда уж прекрасней! Сама богиня Иштар не смогла б сравниться с тобой в красоте. Тебя подвели к ложу, положили на него, привязали руки и ноги. Я взял руки кинжал, которым обычно разделывал священных барашков, нагой подошел к тебе, поцеловал твои дрожащие губы и одинокую слезу, текущую по твоей юной щеке. Вошел я в тебя резко и властно. Я терзал тебя своим членом и ощущал как струйки твоей девственной крови стекают по нему. Ты не могла уже сдерживать свои рыдания, но кроме меня тебя никто не слышал, народ шатался в пьяном экстазе, в ожидании того, как священное семя Баалу вольется во влагалище Иштар. Потом я, не выходя из тебя, кинжалом пронзил твою маленькую грудь, ты вскрикнула, но была еще жива. Я вышел из тебя и уверенным жестом перерезал тебе глотку, собрал твою кровь в священный сосуд и вылил к ногам Иштар. Народ ликовал, он думал, что эта жертва понравится богам, и они точно оставят их жить. Их город, их дома и их барашков.

Я запел свое заклинание, сочиненное мною специально для тебя.

Расторгни узы моей колдуньи,

Уничтожь слова моего врага,

Ее колодовство, ее чары, ее порчи, пусть они будут развеяны

По приказу Иштар, владычицы богов.

В месяц Шабату для моей госпожи постелено ложе.

Трава нумун араматом кедра очищена,

На ложе моей госпожи разложена,

Поверх одеяло постелено.

Дабы на ложе под приятным одеялом радость обрести,

Моя госпожа свое светлое лоно омыла,

Для лона царя она его омыла,

О мое священное лоно!

О моя светлая Иштар!

Шумерская цивилизация погибла результате нашествия с запада воинственных семитских кочевых племен. В 24 веке до нашей эры царь Аккада Саргон Древний разгромил царя Лугальзаггиси, правителя Шумера, объединив под своей властью Северную Месопотамию. На плечах Шумера родилась вавилоно-ассирийская цивилизация.

Я умер, умер вместе с Шумером вскоре после того, как я убил тебя, моя прекрасная Иштар.

***

В ушах Петра раздалось какое-то шебуршание, потом все затихло. Рассказ был окончен. И он услышал: «Станция «Баррикадная». Переход на кольцевую. Следующая станция «Пушкинская». Петр вышел из вагона. Ему нужно было ехать к Насте по кольцевой ветке. Он торопился поделиться хоть с кем-то всей этой галиматьей, этой неразберихой. Настя его могла понять, или хотя бы выслушать. В одиночку он это уже выносить не мог.

Он шел быстро, по-другому нельзя в Московском метро. Ты не можешь идти в медленном темпе, у тебя просто не получится. Погруженный в свои мысли, он думал о скорости: скорости метро и скорости жизни. Как так получается, что живем мы один раз? Ведь так быстро, все быстро. Как в этом метро. А если не один раз мы живем, а если все, о чем рассказала Татьяна, правда? А если его непонятно откуда взявшиеся воспоминания о спектакле Мейерхольда, тоже правда? Если все это было на самом деле? То получается, что он жил не один раз. А сколько раз он жил? Два, четыре, шестнадцать, сто двадцать восемь? И почему тогда нельзя, как в метро, доехать до кольцевой и пересесть на другую ветку? Ему хотелось пересесть, покататься по этим веткам бесконечных жизней, чтобы мир стал понятней. Но люди бежали, и он бежал.

И тут он услышал свое имя:

– Петр!

Глава 4. «Фили»

Вам понравилось? =) Эта глава доступна только в полной версии книги. Купите книгу за 290 рублей (9 глав) и продолжайте чтение online или в любом удобном формате. Впереди много интересного!

Глава 5. «Библиотека им. Ленина»

Вам понравилось? =) Эта глава доступна только в полной версии книги. Купите книгу за 290 рублей (9 глав) и продолжайте чтение online или в любом удобном формате. Впереди много интересного!

Глава 6. «Улица Скобелевская»

Вам понравилось? =) Эта глава доступна только в полной версии книги. Купите книгу за 290 рублей (9 глав) и продолжайте чтение online или в любом удобном формате. Впереди много интересного!

Глава 7. «Шоссе энтузиастов»

Вам понравилось? =) Эта глава доступна только в полной версии книги. Купите книгу за 290 рублей (9 глав) и продолжайте чтение online или в любом удобном формате. Впереди много интересного!

Глава 8. «Измайлово»

Вам понравилось? =) Эта глава доступна только в полной версии книги. Купите книгу за 290 рублей (9 глав) и продолжайте чтение online или в любом удобном формате. Впереди много интересного!

Глава 9. «Марьина Роща»

Вам понравилось? =) Эта глава доступна только в полной версии книги. Купите книгу за 290 рублей (9 глав) и продолжайте чтение online или в любом удобном формате.

Оглавление Главы Купить всю книгу за 290 рублей (9 глав)!